Неточные совпадения
Тут Печорин задумался. «Да, — отвечал
он, —
надо быть осторожнее… Бэла, с нынешнего дня
ты не должна более ходить на крепостной вал».
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил
он, — на
тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение…
Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред
тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
Мастер
ты, ей-богу, так
их и
надо.
— Ведь вот прорвался, барабанит! За руки держать
надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся
он к Раскольникову, — вот так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов, да еще пуншем напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат,
ты врешь: «среда» многое в преступлении значит; это я
тебе подтвержу.
— Ну, слушай: я к
тебе пришел, потому что, кроме
тебя, никого не знаю, кто бы помог… начать… потому что
ты всех
их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу, что ничего мне не
надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
— Э-эх, Соня! — вскрикнул
он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел
тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся
он надо мной, вот я к
тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к
тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
Им теперь не до меня, да и мне
надо освежиться, потому, брат,
ты кстати пришел; еще две минуты, и я бы там подрался, ей-богу!
— А я именно хотел
тебе прибавить, да
ты перебил, что
ты это очень хорошо давеча рассудил, чтобы тайны и секреты эти не узнавать. Оставь до времени, не беспокойся. Все в свое время узнаешь, именно тогда, когда
надо будет. Вчера мне один человек сказал, что
надо воздуху человеку, воздуху, воздуху! Я хочу к
нему сходить сейчас и узнать, что
он под этим разумеет.
— Это
ты про каторгу, что ли, Соня? Донести, что ль, на себя
надо? — спросил
он мрачно.
—
Ты, брат, кажется,
надо мной подсмеиваешься? — обратился
он к
нему с ловко выделанным раздражением.
— Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, —
ты бы остался у
них провидением. Я, так сказать, передаю
их тебе, Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как
ты ее любишь и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она
тебя может любить, и даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, —
надо иль не
надо тебе запивать.
— А я за
тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки
ему надеру, потому что
его надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее
надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать, так у нас, пожалуй, и дело одно общее завязалось.
—
Ты безбожник!
Ты в бога не веруешь! — кричали
ему. — Убить
тебя надо.
— Так к
тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил
он, скандируя слова, — а
ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху
надо больше, воздуху и… и стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил
он как бы про себя.
— Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце лежало. Потом
надо же из
тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли
ты эту каскетку? — начал
он, вынимая из узла довольно хорошенькую, но в то же время очень обыкновенную и дешевую фуражку. — Позволь-ка примерить?
— И что
тебе, что
тебе в том, — вскричал
он через мгновение с каким-то даже отчаянием, — ну что
тебе в том, если б я и сознался сейчас, что дурно сделал? Ну что
тебе в этом глупом торжестве
надо мною? Ах, Соня, для того ли я пришел к
тебе теперь!
От
него надо Дуню оберегать… вот это я и хотел сказать
тебе, слышишь?
— Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются хитрые-то люди. Чем хитрей человек, тем
он меньше подозревает, что
его на простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем
надо сбивать. Порфирий совсем не так глуп, как
ты думаешь…
— Как же вдруг, на той неделе? — защищался Обломов, —
ты на ходу, а мне ведь
надо приготовиться… У меня здесь все хозяйство: как я кину
его? У меня ничего нет.
— Знаю, чувствую… Ах, Андрей, все я чувствую, все понимаю: мне давно совестно жить на свете! Но не могу идти с
тобой твоей дорогой, если б даже захотел… Может быть, в последний раз было еще возможно. Теперь… (
он опустил глаза и промолчал с минуту) теперь поздно… Иди и не останавливайся
надо мной. Я стою твоей дружбы — это Бог видит, но не стою твоих хлопот.
— Ну, хорошо, как встану, напишу…
Ты ступай к себе, а я подумаю. Ничего
ты не умеешь сделать, — добавил
он, — мне и об этой дряни
надо самому хлопотать.
— Что ж я
тебе скажу? — задумчиво говорил
он. — Может быть, в
тебе проговаривается еще нервическое расстройство: тогда доктор, а не я, решит, что с
тобой.
Надо завтра послать… Если же не то… — начал
он и задумался.
— Вот избаловался-то человек: с квартиры тяжело съехать! — с удивлением произнес Штольц. — Кстати, о деньгах: много
их у
тебя? Дай мне рублей пятьсот:
надо сейчас послать; завтра из нашей конторы возьму…
— А
тебе, — сказал
он, обращаясь к дворнику, —
надо бы унять этих разбойников, а не смеяться.
Ты зачем приставлен здесь? Порядок всякий исправлять. А
ты что? Я вот скажу барину-то; постой, будет
тебе!
— Между тем поверенный этот управлял большим имением, — продолжал
он, — да помещик отослал
его именно потому, что заикается. Я дам
ему доверенность, передам планы:
он распорядится закупкой материалов для постройки дома, соберет оброк, продаст хлеб, привезет деньги, и тогда… Как я рад, милая Ольга, — сказал
он, целуя у ней руку, — что мне не нужно покидать
тебя! Я бы не вынес разлуки; без
тебя в деревне, одному… это ужас! Но только теперь нам
надо быть очень осторожными.
—
Ты сомневаешься в моей любви? — горячо заговорил
он. — Думаешь, что я медлю от боязни за себя, а не за
тебя? Не оберегаю, как стеной, твоего имени, не бодрствую, как мать, чтоб не смел коснуться слух
тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю
тебе, что если б
ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б
надо было умереть за
тебя, я бы с радостью умер! — со слезами досказал
он.
— Счастье, счастье! — едко проговорил
он потом. — Как
ты хрупко, как ненадежно! Покрывало, венок, любовь, любовь! А деньги где? а жить чем? И
тебя надо купить, любовь, чистое, законное благо.
— Да, да, милая Ольга, — говорил
он, пожимая ей обе руки, — и тем строже нам
надо быть, тем осмотрительнее на каждом шагу. Я хочу с гордостью вести
тебя под руку по этой самой аллее, всенародно, а не тайком, чтоб взгляды склонялись перед
тобой с уважением, а не устремлялись на
тебя смело и лукаво, чтоб ни в чьей голове не смело родиться подозрение, что
ты, гордая девушка, могла, очертя голову, забыв стыд и воспитание, увлечься и нарушить долг…
Его послушать
надо бы,
Однако вахлаки
Так обозлились, не дали
Игнатью слова вымолвить,
Особенно Клим Яковлев
Куражился: «Дурак же
ты!..»
— А
ты бы прежде выслушал… —
«Дурак же
ты…»
— И все-то вы,
Я вижу, дураки!
Недаром порывается
В Москву, в новорситет!»
А Влас
его поглаживал:
«Дай Бог
тебе и серебра,
И золотца, дай умную,
Здоровую жену!»
— Не
надо мне ни серебра,
Ни золота, а дай Господь,
Чтоб землякам моим
И каждому крестьянину
Жилось вольготно-весело
На всей святой Руси!
—
Ты говоришь, что это нехорошо? Но
надо рассудить, — продолжала она. —
Ты забываешь мое положение. Как я могу желать детей? Я не говорю про страдания, я
их не боюсь. Подумай, кто будут мои дети? Несчастные дети, которые будут носить чужое имя. По самому своему рождению
они будут поставлены в необходимость стыдиться матери, отца, своего рождения.
— Да вот спросите у
него.
Он ничего не знает и не думает, — сказал Левин. —
Ты слышал, Михайлыч, об войне? — обратился
он к
нему. — Вот что в церкви читали?
Ты что же думаешь?
Надо нам воевать за христиан?
—
Он? — нет. Но
надо иметь ту простоту, ясность, доброту, как твой отец, а у меня есть ли это? Я не делаю и мучаюсь. Всё это
ты наделала. Когда
тебя не было и не было еще этого, — сказал
он со взглядом на ее живот, который она поняла, — я все свои силы клал на дело; а теперь не могу, и мне совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь…
— Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что
он так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, — почему же
ты думаешь, что это известие так интересует меня, что
надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы
ты этим так же мало интересовался, как и я.
— Это несчастие роковое, и
надо признать
его. Я признаю это несчастие совершившимся фактом и стараюсь помочь и ей и
тебе, — сказал Степан Аркадьич.
— Я очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? — сказал Левин Весловскому, внимательно оглядывая
его ногу, но с притворною приятностью, которую так знала в
нем Кити и которая так не шла
ему. — Дупелей не знаю найдем ли, а бекасов много. Только
надо ехать рано. Вы не устанете?
Ты не устал, Стива?
— Мне обедать еще рано, а выпить
надо. Я приду сейчас. Ей, вина! — крикнул
он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать стекла голосом. — Нет, не
надо, — тотчас же опять крикнул
он. —
Ты домой, так я с
тобой пойду.
—
Надо развод? Я напишу
ему. Я вижу, что я не могу так жить… Но я поеду с
тобой в Москву.
— Нет, — сморщившись от досады за то, что
его подозревают в такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. [Всё это глупости.] Это всегда было и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги
надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти людей независимых, как
ты и я.
— Ну, Костя, теперь
надо решить, — сказал Степан Аркадьич с притворно-испуганным видом, — важный вопрос.
Ты именно теперь в состоянии оценить всю важность
его. У меня спрашивают: обожженные ли свечи зажечь или необожженные? Разница десять рублей, — присовокупил
он, собирая губы в улыбку. — Я решил, но боюсь, что
ты не изъявишь согласия.
— А сын? — вскрикнула она. —
Ты видишь, чтò
он пишет? —
надо оставить
его, а я не могу и не хочу сделать это.
—
Он говорил о том, о чем я сама хочу говорить, и мне легко быть
его адвокатом: о том, нет ли возможности и нельзя ли… — Дарья Александровна запнулась, — исправить, улучшить твое положение…
Ты знаешь, как я смотрю… Но всё-таки, если возможно,
надо выйти замуж…
—
Ты пойми, — сказал
он, — что это не любовь. Я был влюблен, но это не то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь, как счастья, которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни. И
надо решить…
― Скоро, скоро.
Ты говорил, что наше положение мучительно, что
надо развязать
его. Если бы
ты знал, как мне
оно тяжело, что бы я дала за то, чтобы свободно и смело любить
тебя! Я бы не мучалась и
тебя не мучала бы своею ревностью… И это будет скоро, но не так, как мы думаем.
— Вот
оно! Вот
оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я же начал с того, что я слышал про
тебя, про твой отказ… Разумеется, я
тебя одобрил. Но на всё есть манера. И я думаю, что самый поступок хорош, но
ты его сделал не так, как
надо.
— Сила-то, сила, — промолвил
он, — вся еще тут, а
надо умирать!.. Старик, тот, по крайней мере, успел отвыкнуть от жизни, а я… Да, поди попробуй отрицать смерть. Она
тебя отрицает, и баста! Кто там плачет? — прибавил
он погодя немного. — Мать? Бедная! Кого-то она будет кормить теперь своим удивительным борщом? А
ты, Василий Иваныч, тоже, кажется, нюнишь? Ну, коли христианство не помогает, будь философом, стоиком, что ли! Ведь
ты хвастался, что
ты философ?
«Нравится
тебе женщина, — говаривал
он, — старайся добиться толку; а нельзя — ну, не
надо, отвернись — земля не клином сошлась».
— Да, хроническим и очень упорным иктером. Я прописывал
ему золототысячник и зверобой, морковь заставлял есть, давал соду; но это все паллиативные средства;
надо что-нибудь порешительней.
Ты хоть и смеешься над медициной, а я уверен, можешь подать мне дельный совет. Но об этом речь впереди. А теперь пойдем чай пить.
— Ага!
ты захотел посетить своего приятеля; но
ты опоздал amice, [Дружище (лат.).] и мы имели уже с
ним продолжительную беседу. Теперь
надо идти чай пить: мать зовет. Кстати, мне нужно с
тобой поговорить.
— Нет,
надо к отцу проехать.
Ты знаешь,
он от *** в тридцати верстах. Я
его давно не видал и мать тоже:
надо стариков потешить.
Они у меня люди хорошие, особенно отец: презабавный. Я же у
них один.